Об «утонченном социопате»: прочтите новый триллер Наиля Муратова «Сиртаки. Психопат»

Vesti.ua публикуют эксклюзивный фрагмент книги «Сиртаки. Психопат» Наиля Муратова

На этот уикенд Vesti.ua рекомендуют к прочтению книгу «Сиртаки. Психопат» украинского мастера психологических триллеров Наиля Муратова. А чтобы вы ею точно заинтересовались, мы расскажем, о чем она и опубликуем эксклюзивный фрагмент.

В украинской литературе Наиль Муратов занимает свое особое место, его жанр – психологический триллер. Трудно назвать другого автора, умеющего сжать пружину сюжета настолько туго, что, разжимаясь, она разбивает в осколки спокойную жизнь героев. И переходя, как в компьютерной игре, на все более сложные уровни взаимоотношений, они всякий раз раскрываются по-новому, заставляя читателя переживать внутреннюю драму каждого персонажа. Среди них и загадочная девушка Апрель, и утонченный социопат, и одесский грек, потерявший веру в человечество, но неожиданно нашедший веру в себя. И все вместе они составляют свой отдельный мир, узнаваемый, но парадоксальный, и потому интригующий до последней страницы книги. 

Представленные в книге «Сиртаки. Психопат» произведения написаны от первого лица, что не задумывалось специально. 

«Просто вживаться в мир, созданный собственной фантазией, легче, если ощущаешь себя его частью. Как и хороший актер, писатель — это «человек с тысячью лиц», каждое из которых является не более чем маской. Удивительно, но примерив ее, становишься другим человеком. И проживая с героем перипетии сюжета, исследуешь не столько окружающий мир, сколько самого себя. Это далеко не парадоксальное суждение, как мне кажется, является одной из основ жанра, называемого психологической драмой. Обмануть искушенного читателя невозможно в принципе, и если трагедия персонажа не стала твоей личной трагедией, лучше отложи перо в сторону. Или пиши что-то другое. Желательно, не от первого лица», — говорит Наиль Муратов.

Книга «Сиртаки. Психопат» состоит из четырех разных произведений с четырьмя разными, но связанными между собой, героями. Троих объединяет любовь к одной и той же героине, четвертый – грек по рождению – не способен любить вообще никого, даже самого себя. Так ему кажется, но, возможно, он ошибается. И если Грек – вымышленный образ, то некоторые черты главной героини беззастенчиво списаны с реально существующей молодой женщины – Ирины Фингеровой. 

Роман «Психопат» завершает цикл произведений, в каждом из которых присутствует загадочная девушка Апрель. 

«Однажды я задался вопросом: почему так монохромно и плоско отображается в современной литературе образ ярко выраженного социопата? Неужели внутренний мир такого героя настолько примитивен, что не интересен читателю? Натянуть на себя маску насильника с изощренным интеллектом оказалось непросто. О том, что в результате получилось, судить читателю», – добавил автор.

На русском языке в Украине издается впервые и благодаря Brand Book Publishing Елены Лазуткиной.

Эксклюзивный фрагмент книги «Сиртаки. Психопат»

Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Борис Пастернак

Каждый волен выбрать время, в котором хотелось бы жить, но если тебе нравится нарушать запреты, то лучшей эпохи, чем средневековье, не найти. Лично мне запретное по душе, как и женщине, пообещавшей провести сегодняшнюю ночь вместе со мной. С каждым часом, приближающим нас к Новому году, инквизиторское рвение стражей порядка ослабевает, что должно сделать визит незамеченным. Моросит дождь, в эту пору года особенно неприятный, и мне не трудно представить, как легкая фигура, закутанная в теплый плащ, пробирается к моему дому сквозь лабиринт едва освещенных улиц. Скрытое капюшоном лицо вряд ли можно опознать, и все же сердце молодой женщины бьется учащенно. Она встревожена, но полна решимости: нынешний вечер значит для нее больше, чем для меня. 

Легко догадаться, что я человек, не имеющий ничего святого за душой, по крайней мере, ничто не мешает так думать мне самому. Как не стать циником в наше безрадостное время, если сохраняешь хотя бы крупицу здравого смысла? 

Осторожный стук в дверь. Распахнув ее, вглядываюсь в прямоугольник затемненного пространства, в котором, как на аспидной доске, прорисовывается аморфное пятно. Оно напоминает кляксу, замаравшую сомнительный шедевр Малевича, но в ней угадывается женский силуэт. Серое на черном — так выглядит та, кто заставит меня испытать очередное разочарование. Нет, не в женщинах, а в жизни, теряющей какую-либо осмысленность. Чем острее зрение, тем больше замечаешь сора, а чем изощренней мышление, тем чаще раздражает окружающая глупость. Незнакомка — буду называть ее так, хотя мы знаем друг друга не первый день! — проходит в неуютное помещение, озаренное пламенем открытого очага и единственной зажженной свечи из пяти, что закреплены в массивном подсвечнике. Впрочем, избыток света был бы сейчас только помехой. Женщина не снимает плащ и даже не откидывает капюшон, ей нужно время, чтобы смириться с ролью, на которую она сумела себя уговорить. От влаги ворсистая ткань накидки потемнела на плечах, и я аккуратно тяну ее на себя. Незнакомка не сопротивляется, но и не помогает мне. На ней простое платье, такое же бесформенное, как и плащ. Она не подвела глаза, не накрасила губы, подчеркивая равнодушие, но я догадываюсь, что творится сейчас в ее душе. 

Бутылка мальвазии на дощатом столе соседствует с подсвечником, ближе к краю — серебряный кубок и стеклянный бокал. Ничего другого не нашлось, с посудой у меня не очень. В железной лохани нарезанная кубиками свинина томится в собственном соку. Нанизываю куски мяса на лезвие рапиры и, усевшись на скамью возле очага, вращаю клинок над пламенем. Незнакомка садится рядом и завороженно рассматривает пляшущие языки огня. Передав ей рапиру, возвращаюсь к столу и разливаю вино. В мерцающем свете свечи оно кажется черным. Такой же черной выглядела бы моя кровь, вздумай женщина, держащая в руках стальное лезвие, проткнуть им мою грудь. Не исключено, что это было бы для нее наилучшим решением. 

Забрав рапиру, ощущаю тепло, растекающееся по металлу. Пока терпеть можно. Тем более что в другой руке кубок с кровью того, кто, если верить церковникам, принял мученическую смерть за грехи человечества. 

Возможно, позднее он пожалел о том, что совершил, мы этого никогда не узнаем. Но терпкость мальвазии примиряет как со смертью, так и с жизнью, и даже с женщиной, сгорбившейся на краю скамьи. Она и раньше представлялась мне особенной, а сейчас, обреченно прихлебывающая вино, выглядит пугающе красивой. Не портит ее даже изогнутый, как сабля, нос, выдающий семитское происхождение. Есть в моей гостье что-то от ведьмы, опасливо принюхивающейся к запаху костра, для нее же и разожженного. 

Кто не знает, как коварны ведьмы? По крайней мере, от этой опасности истекает столько, что хватило бы на десяток таких умников, как я.

Свинина еще не прожарилась, а рукоять рапиры раскалилась так, что уже не удержать. Приходится намотать на руку шарф, что вызывает у незнакомки ироническую улыбку. Ради бога, улыбайся, деваться друг от друга нам некуда! Четыре стены вокруг — замкнутое пространство, из которого нет достойного выхода. И незнакомка понимает это столь же хорошо, как и я.

Наконец мясо готово. Обжигая руку, снимаю поджаренные кубики с лезвия в глиняную тарелку, искоса поглядывая на незнакомку. Она замерла в той же позе, не проявляя ни малейшего желания приступить к трапезе. Нет ли в этом нарушения ритуала, обязательного в таких случаях? Усевшись за стол, демонстративно жду, и гостья пусть и неохотно, но занимает кресло рядом со мной. Свинина, пересохшая на открытом пламени, оказывается жестковатой. Незнакомка задумчиво откусывает маленькие кусочки, показывая хорошие манеры. Приятно смотреть, как деликатно она ест и как затем изящно вытирает руки лоскутом холщовой ткани, специально мною приготовленным. Наверное, не таким скудным должен выглядеть праздничный ужин, но добыть приличный кусок свинины в последний день года совсем не просто. Незнакомка, будучи дамой воспитанной, признаков неудовольствия не выказывает, зная, что ее приз мирно покоится в сундуке, запертом до утра — времени окончательного расчета. 

Нравится ли она мне? Да, но не настолько, чтобы потерять из-за нее голову. Наше знакомство можно назвать шапочным: до того, как этой осенью она стала вдовой, мы встречались несколько раз. 

Среди моих друзей много евреев, они нас и познакомили. Случилось это еще до трагедии, унесшей жизнь ее мужа и десятка других людей в придачу, и меня тогда поразила неуемность молодой женщины, заставлявшей весь мир вращаться вокруг нее.

В свои двадцать два года она была уже человеком известным. Кипучая энергия делала ее заметной фигурой в Еврейском квартале, а значит, и во всем городе. 

Основанный ею театр разительно отличался от других: в ходе представления нельзя увидеть ни сцены, ни актеров, потому что зрителям завязывают глаза. Сам я на ее спектаклях не был, но отзывы слышал хорошие. 

Сейчас рядом со мной сидела лишь бледная тень той женщины. И она должна была мне отдаться, так уж легли карты.

Но тени не вызывают желания. Незнакомка по-прежнему отрешенно смотрела на огонь, что вызывало раздражение. Бокал ее был пуст, и я вновь наполнил его мальвазией. Но она сделала глоток, не больше. Казалось, мою гостью бьет озноб, и я не утерпел — дотронулся до ее руки. Она была ледяной. Свидетельствовало ли это о том, что наше общение — тот же театр абсурда, в котором зрители не только ничего не видят, но и ничего не слышат? Во всяком случае, пока мы не сказали друг другу ни слова. Может, они нам вообще не понадобятся? Моя собственная настойчивость, вынудившая незнакомку согласиться на сомнительную сделку, казалась нелепой. Чего я хотел добиться? Переспать с женщиной, которая мало меня волнует?! 

Но такие вопросы можно задавать себе хоть до посинения, вразумительного ответа на них не существует! 

Как и женщины, в которую стоило бы влюбиться до безумия. Вот почему, подобно герою Камю, я чувствую себя Посторонним: настоящее чувство неведомо мне по определению. Если только не считать настоящим чувством разочарование.

Словно прочитав эту мысль, незнакомка повернула голову в мою сторону. Недоумение, читавшееся в ее взгляде, могло относиться к чему угодно, поэтому я лишь пожал плечами. Похоже, она ожидала, что я захочу овладеть ею, едва она переступит порог дома, и сейчас ее смущало мое равнодушие, ведь все было заранее оговорено, и каждый знал, что должен получить. Пауза, которую я ничем не стремился заполнить, беспокоила гостью, мешая сосредоточиться на том, что ей предстояло исполнить. Но была ли она в действительности к этому готова? И насколько готов я сам?

Глупый, вообще-то, вопрос для человека без принципов. Дух Эллады, живущий в моей крови, взрастил и особую философию, а философам никогда не жилось на свете легко. Вглядываясь в лицо сидевшей рядом женщины, я осознавал, что не чувствую ничего, кроме любопытства, бороться с которым нетрудно. Прекрасная идея родилась в моей голове: отпустить незнакомку обратно — во мрак ночного поселения, неотъемлемой частью которого она до поры являлась. Это поселение — не слишком маленькое и не слишком большое — можно назвать городом, а можно и страной, точка зрения зависит исключительно от того, находитесь вы внутри него или снаружи. 

Но гостья не могла позволить себе уйти с пустыми руками, и поэтому я был готов отдать ей то, за чем она пришла, даже не получив ничего взамен. Удерживала меня, как ни парадоксально, вежливость, требующая задать некий сакраментальный вопрос. 

— Итак, ты твердо решила умереть? — спросил я, стараясь, чтобы в тоне слышалась скука. Задеть незнакомку излишним участием не хотелось, потому что решение убить себя — личное дело каждого. 

Ее волосы рассыпались так, что тень рассекла лицо надвое. Глаз, в котором мерцало отражение пламени свечи, и второй, едва видимый, — оба они сейчас пытливо смотрели на меня. Но гостья предпочла не отвечать, справедливо полагая, что слова — серебро, а молчание — золото. 

— С таким настроением у нас ничего не получится! — решительно заявил я, а она опять не нашла нужным отозваться. 

Какого лешего я ввязался в эту авантюру?! Холодная, как ледышка, женщина, пусть даже недурная собой, — не лучший подарок на Новый год! И потому с ней лучше расстаться без сантиментов!

— Ты можешь забрать то, зачем пришла, и уйти! Мне от тебя ничего не нужно.

Не знаю, расценила ли она мои слова как проявление великодушия или, наоборот, равнодушия, но в любом случае мне удалось застать ее врасплох. Незнакомка откинула голову и с минуту рассматривала закопченный потолок, покрытый сеткой тончайших трещин. Когда она вновь перевела взгляд на меня, голос ее прозвучал довольно иронично:

— С чего вдруг такая щедрость?

— С того! — Лучше бы ответить с пренебрежительной беззаботностью, но с какой стати скрывать неприязнь! — Одному веселее, чем с тобой!

Она легко поднялась и направилась к двери. Даже мешковатое платье не могло скрыть аккуратные округлости нижней части ее тела, и я на мгновение пожалел, что не увижу незнакомку нагой. Набросив на плечи плащ, она демонстративно застыла у стены, ожидая, выполню ли я обещание. Пришлось открыть сундук и достать то, за чем она пришла, — домотканую сумку с орудием убийства. Или самоубийства, это уж как посмотреть. Взяв ее, гостья не поспешила заглянуть внутрь, вновь подчеркнув свою деликатность. Но, честно говоря, сейчас мне было на это плевать. 

— Может, все-таки возьмешь деньги? — тихо поинтересовалась она.

Похоже, ее мучила совесть: утонченной дочери Сиона не хотелось брать даром то, за что изначально была назначена плата. Но я не собирался упрощать ей жизнь, пусть даже она измерялась считаными часами. Деньги были мне не нужны. И все же, закрыв за гостьей дверь, я испытал некоторую досаду, хотя проводить новогодний вечер в компании с самим собой мне не впервой. 

Порой это лучшее общество, в котором ты можешь оказаться. И не то чтобы у меня не было друзей, просто усилия людей, считающих своим долгом тебя развлечь, чаще всего вызывают скуку. И чем больше их в компании, тем они — и скука, и компания! — безнадежнее. 

Вернувшись к столу, зажигаю оставшиеся свечи, а затем беру бутылку и основательно к ней прикладываюсь. Пью из горла, поскольку соблюдать политес уже не имеет смысла. Странное настроение, когда тебе никто не нужен, даже ты сам. Хандра, которую нельзя побороть, но можно пережить. Затея с незнакомкой с самого начала была неудачной. Когда она обратилась ко мне со своей безумной просьбой, то в качестве платы предложила некую сумму, что меня никак не заинтересовало. Вообще-то, я достаточно обеспечен, чтобы ни от кого не зависеть. Но дело даже не в деньгах, говоря по правде, мне просто не хотелось, чтобы юная женщина рассталась с жизнью, да еще таким неприглядным образом. В общем, она настаивала, а я отказывался, и все это выглядело как-то несерьезно, будто предметом торга являлся не предмет убийства, а какая-нибудь бижутерия. Поэтому, когда, потеряв терпение, она спросила, что же мне нужно, я едко предложил провести вместе новогоднюю ночь. Незнакомка посмотрела на меня с сожалением, как на идиота, и ушла. 

Разумеется, я поступил неумно, поскольку такие предложения, даже высказанные в шутку, женщины всегда воспринимают всерьез. Особенно, если находятся в безвыходном положении. Следующим утром она вновь меня нашла.

— Я приду, — сообщила торопливо, словно боясь, что я сбегу.

Конечно, стоило проявить твердость и отказать ей, но я этого почему-то не сделал, и теперь пожинал плоды собственной глупости, коротая новогодний вечер с бутылкой вина. Но и этот вариант был не самым худшим, ведь как собеседник алкоголь наскучить не может. Увы, стук в дверь прервал наметившееся удовольствие, возвестив о прибытии очередного гостя! Вздохнув, я отправился открывать.

Она возникла в дверном проеме той же кляксой, что и в прошлый раз. Сумки при ней не было. Отодвинувшись, я пропустил незнакомку в помещение, которое она не так давно покинула. В сущности, здесь ничего не изменилось, разве что мальвазии в бутылке поубавилось. Зато изменилась сама незнакомка: взгляд ее стал таким глубоким, что, казалось, силился затянуть меня в бездну. Отрешенности в нем не сохранилось ни капли.

— Что случилось-то? — не особенно радушно поинтересовался я.

— Мне страшно идти одной с этим! — быстро ответила она, вытаскивая из-под плаща сумку. 

И это было правдой, потому что она несла в руках собственную смерть, а такие вещи требуют мужества. 

Или, наоборот, апатии. Судя по всему, сейчас в ней не было ни того, ни другого. Осторожно расцепив ее ледяные пальцы, я забрал сумку, спрятал обратно в сундук, а затем подчеркнуто бесстрастно предложил: 

— Хорошо, оставайся! До конца года меньше двух часов. Проводим его вместе, потом отведу тебя домой. 

— Не нужно, — так же бесстрастно отозвалась она. — Я останусь до утра, как обещала.

Итак, она решилась. И дело было не в наших договоренностях — что такое договоренности для молодой женщины! Просто она боялась оставаться одна в свою последнюю ночь и, чтобы избежать этого, предпочла провести время с человеком, чье общество казалось ей меньшим злом. Не самый лестный для меня выбор, но… какая разница! Не все ли равно, что чувствует незнакомка, если сам я не чувствую ничего!

Разумеется, я лукавил, пытаясь себя обмануть: в действительности возбуждение уже разливалось по телу, заставляя кончики пальцев неметь и терять чувствительность. Свет всех пяти свечей падал на лицо незнакомки, отчетливо выделяя каждую деталь, и их совокупность уже не казалась эффектной. Зато взамен она приобрела нечто большее, чему я не мог подобрать название. Казалось, в ее взгляде проблескивает мудрость, не имеющая ничего общего с человеческой. В сущности, глазами незнакомки на меня смотрела сама Смерть. 

Она изучала меня, подмечая даже самый ничтожный из страхов, и ее сосредоточенный взгляд был одновременно и предупреждением, и призывом. Но если на танец тебя приглашает Смерть, то, начавшись, он уже никогда не завершится, а ее чарующего магнетизма более чем достаточно, чтобы размягчить парня, считавшего себя циником. Внутренней силы в незнакомке оказалось больше, чем у меня. Смог бы я решиться на то, на что решилась она?!

Ответ отрицательный.

Но в ее телесном жертвоприношении я не нуждался. Или же нуждался настолько, что боялся себе в этом признаться. И что, кроме отчаяния, заставило ее вернуться? Неужели женщина, которая хотела от меня немногое, взамен собиралась дать больше, чем я надеялся от нее получить? В любом случае, я не мог ею не восхищаться. И не мог не проявить уважения, которого она заслуживала. 

— Оставаться не обязательно! — мягко сказал я. — У меня нет желания тебя к чему-либо принуждать!

— Ты тут ни при чем! — заметила она спокойно. — Дело не в наших желаниях. Я должна быть наказана за то, что сделаю завтра утром.

Так вот какую замечательную роль она мне уготовила! Служить орудием наказания?! Нет уж, увольте! 

Повернувшись к столу, я вылил в кубок остаток вина. 

Несколько капель пролились на столешницу, подобно брызгам крови. Ее крови? Или Его крови? Проведя пальцем, я соединил их в одну изломанную линию — путь в лабиринте, из которого нет выхода. 

— Пусть тебя наказывает кто-то другой! — бросил я, не оборачиваясь. — Мне это не интересно.

Шуршание за спиной подсказало, что гостья направилась к выходу. Скатертью дорога! Мне даже показалось, что я не испытываю по данному поводу никакого сожаления, но это, несомненно, было заблуждением. 

Как и то, что незнакомка ушла. Обернувшись, я увидел ее прямо перед собой.

Платья на ней уже не было.

Странное это состояние, когда ты любуешься Смертью в образе обнаженной юной женщины, чья фигура совершенна. Ты заворожен и расслаблен, потому что понимаешь, как она прекрасна. И то, что сегодня Смерть пришла не за тобой, ничего не меняет: изящество формы примиряет тебя с ее содержанием!

Она стоит недвижно с закрытыми глазами, убийца и жертва одновременно, и если я сделаю шаг вперед, то сам стану такой же жертвой и таким же убийцей. Судьба ли испытывает меня, или я сам испытываю судьбу?! 

Разумного ответа не существует, но когда логика отсутствует, на первый план выходит желание. Оно подобно землетрясению в океане, порождающему цунами, которые сметают все на своем пути. Незнакомка так и не подняла век, когда я взял ее на руки и, безвольную, понес в соседнюю комнату, где под балдахином, сооруженным из настоящего китайского шелка, пряталась накрытая таким же покрывалом кровать.

Спустя час мы еще не проронили ни слова. Незнакомка лежит рядом абсолютно недвижная, но я уверен, что она не спит. Над нами шелковый купол, едва видимый, поскольку свет в спальню проникает через открытую дверь. Балдахин ограничивает пространство вселенной до размеров кровати, но пространство жизни остается за ее пределами, и только пламя пяти наполовину сгоревших свечей напоминает о его существовании. Если, конечно, оно вообще существует. Не исключено, что жизнь сводится к исчезающе малой величине, лишь в нашем сознании принимающей конечные размеры.

Но бессмысленно рассуждать о сингулярности жизни, если рядом с тобой страдает женщина, которой ты только что овладел. Она отдалась мне молча, безропотно, в точности соблюдая уговор, от которого была освобождена. Возможно, она выбрала столь унизительную меру самоуничижения потому, что намеревалась исполнить роль провидения, а боги не прощают таких вещей. Попытки обмануть их никогда не заканчиваются успешно, но незнакомке терять нечего. И пусть в ее плане мне отводилась самая неприглядная роль, но разве не приятно чувствовать себя палачом, если казнь протекает в постели, а жертва получает ровно то, на что рассчитывает?! 

Да, легко философствовать, лежа с женщиной, которую вроде и не любишь, но, если честно, все мои умствования оказались полным вздором, значение имело лишь то, что я не мог понять ни ее, ни себя. Для чего наказывать себя, загоняя меня в ловушку?

Другие материалы на эту тему:

• Лазуткина в «Книге о Книгах» объяснила, как устроен книжный бизнес Украины;
• «Советы от пса Гермеса»: в Украине вышла юмористическая книга о воспитании человека;
• О руке казака, что спасла Россию от Наполеона. Vesti публикуют фрагмент романа про атамана Ивана Сирко;
• Мир взрослых глазами ребенка: Vesti.ua публикуют эксклюзивный фрагмент «Сказки бродячих туманов».